По воскресеньям наваливалась особенная тоска. Какая-то нутряная, ед-
кая… Максим физически чувствовал ее, гадину: как если бы неопрятная,
не совсем здоровая баба, бессовестная, с тяжелым запахом изо рта, обша-
ривала его всего руками — ласкала и тянулась поцеловать.
— Опять!.. Навалилась.
— О!.. Господи… Пузырь: туда же, куда и люди,- тоска,- издевалась
жена Максима, Люда, неласковая, рабочая женщина: она не знала, что такое
тоска.С чего тоска-то?
Максим Яриков смотрел на жену черными, с горячим блеском глазами…
Стискивал зубы.
— Давай матерись, Полайся — она, глядишь, пройдет, тоска-то. Ты ла-
яться-то мастер.
Максим иногда пересиливал себя — не ругался. Хотел, чтоб его поняли.
— Не поймешь ведь.
— Почему же я не пойму? Объясни, пойму.
— Вот у тебя все есть — руки, ноги… и другие органы. Какого размера
— это другой вопрос, но все, так сказать, на месте. Заболела нога — ты
чувствуешь, захотела есть — налаживаешь обед… Так?
— Ну.
Максим легко снимался с места (он был сорокалетний легкий мужик, злой
и порывистый, никак не мог измотать себя на работе, хоть работал много),
ходил по горнице, и глаза его свирепо блестели.
— Но у человека есть также — душа! Вот она, здесь,- болит! — Максим
показывал на грудь.- Я же не выдумываю! Я элементарно чувствую — болит.